– О нет, милая.
– Не называй меня милой. А если, если я мила тебе по-настоящему, освободи его! Помоги ему! Я видела его, я с ним была, не может он быть в чем-то замешанным.
– Что же скажу я? Что скажу я Богу.
– А ты ничего ему не скажешь, тут не нужно оправданий. – зло сказала Тишина. Так зла она еще не была, но тут горький червяк подполз к ее небу и захотел наружу. Она проглатывала его, а он вылезал, – Мне больно, больно знать, что Алексей Николаевич…
– Ты не в себе, Тишина. Столько столетий мы наблюдаем за людьми. Выполняем свои дела, лишь иногда помогая людям, – говорил он, развязывая ее больные, холодные пальцы. – Ты понимаешь, иногда! А сейчас ты просишь меня подставить нас обоих.
Она отскочила от него, как человек от горячего пламени спички, когда случайно обжигается ей. Она больше ничего не сказала, она снова побежала, наступая своими босыми ногами. Но вдруг остановилась в холле квартиры, и спокойно так, рассудительно сказала:
– Он должен дослушать мой рассказ, он должен дописать, потому что нельзя ничего оставлять незавершенным. Господь узнает, Господь покарает меня, пускай навсегда запретит мне видеть людей. Но я все равно буду частью одного их.
Тишина решила вдруг, что сама все может. Даже не смотря на то, что она стала терять дни от своей влюбленности к Алексею Николаевичу, она поклялась себе сделать все, чтоб спасти его. Она совершенно не разбиралась в праве, в людских советских законах и ничего не знала об этой стране. Но ей определённо было приятно идти туда, где он. Она не спрашивала у солнца или звезд, как ей пройти до местного отделения, как ей найти его, она уже знала. Знала, что разрушит его отношения с Марьиной Юрьевной, что превратит его в сумасшедшего. Но ее ничто не могло остановить. Босая, с липкими от слез глазами она шла вперед, вперед, пока закат не обнял ее за плечи. Было тепло, но она дрожала, спотыкалась. А тут вдруг рассеялась в улыбке.
– Это ты! – она произнесла это так живо, так тихо, словно боялась спугнуть свое счастье. Ведь в дверях напротив, в маленьком дворике она увидела выходившего из деревянных дверей своего героя.
Алексей Николаевич выглядел неважно, рассеяно, он не знал, куда ему идти. Как вдруг по плечу его похлопал «надзиратель»:
– Вы, простите, ошибка вышла. Сказали бы сразу, что вы с товарищем Эмблемовым, что знаетесь с ним …
– Хм, – растеряно откашлялся Алексей Николаевич, – Да я…
Он не понимал о ком шла речь, товарища Эмблемова он в глаза не видел. Фамилию эту странную, полурусскую тоже никогда не слышал. Он посмотрел на воротник рубашки, запачканной кровью с разбитой губы, облизнул ее и пошел вперед.
Конечно, он увидел Тишу. Она подбежала к нему, встала на мысочки, чтобы казаться выше.
– Ты представляешь, – он назвал ее уже на «ты», – Какой-то товарищ за меня… ааа… – махнул он рукой.
– Вас били, да? Я так и знала, у людей все вот так, через силу, унижения.
– Что ты? Это…
Он не договорил, как она подарила ему свой поцелуй.