– А вы…
– А я, когда увидел, сколько теней там роится, сбежал, – спокойно отозвался Михаил Иванович. – Моего благословения только и хватило, что не позволить им приблизиться. Это вовсе счастье, что скит тот наособицу стоял и они чужаков не привечали, сами предпочитая в Кедровое являться. А будь там Охотник толковый, может, и сообразил бы… почуял… вы, говорят, способны чуять, когда ткань мироздания истончается крепко.
– Не знаю. Я пока только вижу… и то слабо, – честно ответил Савка.
А я задумался.
То, что твари – не плод чужого воображения, понятно. И что опасность они представляют реальную, тоже. При том, что, чую, обычное оружие их не возьмёт, иначе решили бы проблему просто, снарядивши пару рот особым оружием, с теми же серебряными пулями.
Значит…
Не знаю пока, что это значит.
– Это пока. Любой дар нуждается в освоении. И тренировке. Чем старше ты будешь становиться, чем старательней заниматься, тем более сильным ты станешь.
И говорит же, гад такой, со всею серьёзностью, без тени снисходительности или вот этой плохо скрытой насмешечки, которую взрослые часто за маской серьёзности скрывают. И Савка преисполняется уверенности, что он будет стараться.
Очень.
И станет великим Охотником.
Я привычно молчу.
– Так что, отрок, всё в твоих руках, – произнёс Михаил Иванович.
– Я… я… – Савку распирало от желания сделать что-нибудь такое, героическое, чтобы поразить нового друга. А ведь он в самом деле полагал этого дознавателя другом.
Или почти.
Кажется, жизнь у парня была не только тихой, но и очень одинокой, если он от пары ласковых слов растаять готов.
– Ты поправишься, – Михаил Иванович говорил это с убеждённостью. – И вернёшься в класс. Будешь учиться…
– Я останусь тут?
– Тут плохо?
Савка замолчал, не зная, что сказать. Врать не хотелось. А говорить правду ему казалось на диво неудобным. Но дознаватель и сам всё понял.
– Понимаю… тут и близко не дом. И по матушке скучаешь?
Савка мотнул головой.
– Это нормально. И правильно. И даже хорошо. Раз болит душа, значит, живая она. И в натуре человеческой желать… всякого. Ты вот семьи желаешь.
– Я им не нужен.
– Им – нет, но кому другому и сгодишься. Охотников немного. Куда меньше, чем надобно.
– Я слепой.
– Вот… лукавство – тоже грех, – он погрозил пальцем. – Ты-то видишь. Пусть иначе, чем обычные люди, но и вовсе слепым тебя назвать не выйдет.
Савка опять подавил вздох и, преодолевши робость, поинтересовался:
– А могу я с вами?
– В монастырь?
– А хоть бы и в монастырь! Я… я тоже буду служить Священному Синоду!
Бестолочь.
Хотя… ребёнок же.
– Не выйдет, – Михаил Иванович