По словам историка Дэвида Хоффманна58, этот доктринальный отказ от всякой формальной морали не помешал советским лидерам проявлять пристальный интерес к эволюции нравов, как это делало и большинство западных государств в период между двумя войнами. В 1920‑х и 1930‑х годах партия проводила широкие кампании по привитию гигиенических навыков, вежливости, дисциплины на работе и хороших манер, которые считались необходимыми для функционирования современного общества. В СССР эта задача была тем более актуальной, что в условиях полномасштабной индустриализации довольно большая часть населения мигрировала из сельской местности в города; это привело к тому, что городская культура оказалась под давлением сельских традиций, считавшихся архаичными. По сравнению с капиталистическими странами содержание советской «просветительской» программы отличается акцентом на коллективизме: именно через преданность общему делу человек должен освободиться от индивидуального эгоизма и научиться вести себя цивилизованно. Другая особенность этой программы заключается в том, что мораль в ней почти не упоминается. Исправление нравов проводится во имя культурности59. Несколько иная ситуация сложилась внутри партии, которая претендует на роль моральной элиты, как провозглашает фраза Ленина, написанная на обложке каждого членского билета: «Партия – это ум, честь и совесть нашей эпохи». Однако если в 1920 году руководство партии создает контрольные комиссии для борьбы с посягательствами на пролетарскую мораль среди своих членов, то оно отказывается от выработки формального кодекса поведения, несмотря на неоднократные просьбы членов партии. Емельян Ярославский, председатель Центральной контрольной комиссии, предпочитает ссылаться на «наш неписаный кодекс коммунистической морали»60. Отказ от формализации последней связан, вероятно, с заботой о сохранении монополии лидеров партии на легитимное толкование коммунистической морали, чтобы не подвергать режим моральной критике, основанной на принципах, которые она исповедует.
Историк Йохен Хелльбек61 показал, что в начале 1930‑х годов в СССР наметился важный сдвиг в сторону романтической чувствительности, когда личная совесть воспринималась как движущая сила социально-политического развития, а не просто как объект воспитания. Другими словами, технократическое побуждение прививать коммунистическую мораль извне сопровождается все более сильным требованием воспитывать эту мораль изнутри. В советском обществе, считавшемся отныне «развитым», окружающая среда больше не может рассматриваться