– Миха…
Девчонка, которую сегодня утром Лера взяла на работу, выкручивается из моих рук и отползает на другой край дивана.
– Один черт. Чего тут забыла? Рабочий день давно закончился.
Молчит, уставившись на меня во все глазищи. Да, я сейчас тот еще «красавец», кого хочешь напугаю: бледный, мокрый с разбитыми в кровь руками татуированный мужик. Я б на месте мелкой продолжал орать и отбиваться. Теперь, когда глаза привыкли к темноте, могу разглядеть, что сумка, о которую я споткнулся, это рюкзак, рядом с которым стоит папка, что была у этой горе-художницы в руках сегодня утром.
Проследив за моим взглядом, девчонка бледнеет еще больше и резко вскакивает с дивана, надеясь, видимо, дать деру.
Но рефлексы, еще не заторможенные таблетками, срабатывают мгновенно: выпрямляю здоровую ногу, делая подножку и не давая этой мелочи слинять.
С грохотом падает на пол, но мне плевать – сама решила побегать. За свои поступки нужно отвечать. Пусть привыкает.
– А теперь поднялась и села обратно.
Наблюдаю, как встает на ноги, отряхивает ладони и, глядя на меня полными слез и обиды глазами, возвращается на диван.
– И куда тебя черт понес – входная дверь все равно заперта?
Нижняя губа девчонки начинает дрожать.
Проклятье. Вот только истерики со слезами мне тут не хватало!
– А теперь успокоилась и все рассказала. С какого перепуга ты решила превратить мой салон в ночлежку?
– Я… Мне просто негде больше ночевать, – бормочет, едва справляясь со слезами.
Морщась от боли, откидываюсь на спинку дивана, стараясь уменьшить нагрузку на больное колено.
– Врешь. Ночевать тебе есть где.
– Не вру я! Мне на самом деле некуда идти.
Прикрываю глаза, пытаясь расслабиться и дать лекарствам хоть немного подействовать.
– Одета ты хорошо, да и вещи у тебя не из дешевых – это сразу видно. Говоришь правильно, еще – вон, рисовалками занимаешься. Небось, училась где?
– Да… Посещала курсы.
Киваю, подтверждая свои догадки. Разговор немного отвлекает, и я продолжаю, потирая сбитые в кровь костяшки, вызывая тем самым новые импульсы боли:
– Тебе есть где ночевать. Вопрос в другом: почему ты не хочешь туда идти?
В ответ – гробовая тишина. Предсказуемо, но мне лень открывать глаза и пытаться по выражению ее лица понять причины нежелания говорить.
– Рассказывай, если хочешь остаться.
Лекарства наконец-то начинают действовать, и я дышу ровнее, чувствуя, как боль, пусть медленно, но все же отступает.
– Я полгода назад маму потеряла. Она умерла от рака крови… Отец после этого пить начал. Ничего ему не нужно, меня уже толком не узнает. С работы уволили, живет на пособие, все пропивает. Поэтому я ушла, чтоб органы соц. опеки не забрали. Уж лучше самой, чем туда.
Выдает девчонка скороговоркой, будто каждое слово жжет ей язык, и, кажется, стыдясь того, что рассказала.
Детский сад, ну ей-богу.
Теперь понятно, почему Лерка