М. Тархановой
Страстная теребит,
И недалёко чудо.
Ветра ещё гудят,
Метая снег с дождём.
А я ещё живу
Иерусалимским чудом,
Где странный Иордан
Как миг переживём.
Страстная мчит к концу,
Ещё чуть-чуть терпенья —
И колокол в распев,
И новый день грядёт.
Мне снится тот апрель
И старых крыш виденье,
Где наших первых дней
Волнительный черёд.
«И зимний лёд, и снега терема…»
И зимний лёд, и снега терема,
Под горизонтом Тайная Вечеря.
И снова кружит голову зима,
Свой путь отмерив.
«Осенний перформанс…»
Светлане Рождественской
Осенний перформанс:
Бездомные листья,
Заботливо баннер
Увитый плющом.
Нечаянно брошен
Окурок из жизни.
Безмолвное утро
За серым дождём.
И птицы чуть тише,
И тропы чуть дальше,
И ветер под вечер
Сметает уют.
Осенний перформанс
Из жизни вчерашней,
Где нас ещё любят и ждут.
«По крохам записывал осень…»
По крохам записывал осень,
Листвы незаметный тайник,
И утренний воздух морозный,
И шёпот, похожий на крик.
И лёд, что казался лорнетом,
Дрова, что казались теплом,
И сад из мелькнувшего лета
Свисал сиротливо дождём.
По крохам ютились детали,
Уже не осталось страниц.
Какие-то люди отстали,
Каких-то не помнится лиц.
И тяжкое бремя прощанья,
Тревожное слово пора,
Октябрьских дождей завещанье,
Ноябрьских тревог вечера…
По крохам записывал осень,
По ходу меняя сюжет,
И утренний воздух морозный
Дарил продолжения след.
По крохам записывал осень…
«Давай поедем в город…»
1994 год. Будапешт. Национальный музей. Играют Шуберта. Рядом оживает Дунай. Город, и без того красавец, с дивными мостами, замками, улочками, мадьярской кухней, становится более пронзительным.
Нас встречали Томас и Изольда. Томас (он же Илья) давно эмигрировал в Австрию, потом уехал в Будапешт, где живёт по сей день. Он очень хлебосольный, гостеприимный. По совместительству он сводный брат моего близкого друга, певца Мераба Мегрели. Томас переходит в беседах с одного языка на другой. В одном разговоре слышится и иврит, и грузинский, и венгерский, и немецкий, и, конечно, русский. Они воспитывают, своего внука. Мать Бубика, жена их сына, погибла в автокатастрофе, а он не получил ни одной царапины…
Я как бы приостановил главу и вошёл в новый театр. Возвращение поездом Будапешт-Москва. Пересечение границ, да что там границ – это было пересечение судеб. В вагон тянули сумки, приходили в непотребном виде искорёженные жизнью женщины, потерявшие