Лана с её утра пошуршала и погромыхала в своём углу, никто и не заметил, что пара больших ящиков с грушиками опустела. А закрытые крышками бочки с запасом воды – на случай, да хоть засухи или пожара, и положено уставом в каждом дворе воду держать помимо колодцев на случай осады или отравления ведьмами пустоши колодцев и даже ненадолго реки, а такое случалось – вообще никто не контролировал. Сварила ещё зелье.
Уже к вечеру, но у ведьм самая суета, Лана сходила к кузнецу. Попросилась посмотреть. Позаглядывала в ящики, сундуки и бочки с железяками и углём, извозившись как чертёнок. Слазила под верстаки и на крышу. Отыскала даже моток тонкой железной трубки, валявшийся с незапамятных времён. А когда офонаревший от открывавшихся видов средних лет здоровяк впал в экстатический транс – причём без всякой магии кроме магии прекрасного тела – медовым голоском попросила его сделать самогонный аппарат, впрочем не называя так и не объясняя особо, а просто описав герметичный бак с клапаном и змеевик даже без кожуха для охладителя. И змеевик попросила обработать принесённым в крохотном флакончике зельем, свойств которого и сама не понимала, но на улучшение, углубление и состаривание вкуса и на отвод тепла.
Откуда такие слова и цели вообще взялись, ведьмочка не понимала, как и с предыдущим зельем, просто очень хотела, знала что надо, и долго сосредоточенно колдовала над варевом, интуитивно кидая травы, но там больше не в травах дело, а в поварихе… Не смог отказать кузнец, хотя через час, отдышавшись и яростно набросившись на не понимавшую, но обрадовавшуюся жену, и подумал, а какого фига. Но уже пообещал. Под мутные обещания множества подобных заказов вскоре и остатки зелья на тысячу змеевиков.
А Лана ещё и к писарю заглянула на полчасика, и учёный мужик средних лет, дорабатывавший десять лет и собиравшийся свалить в столицу и жениться, как и сказал гостье раза три, долго стоял в калитке, удивлённо бормоча и глядя вслед унёсшейся чумазой девице. Сумевшей удивить и его, и как раз вопросами про договора и лицензии, что от дурочки никто не ждал, хотя больше никто в селе и не понял бы сразу. Посмотрел на запертую просторную голубятню, почесал репу и решил пока донесение не слать.
Когда через девять дней изнывавший от тоски не по семье Брон уже в сумерках прискакал на взмыленном коне в родное село, то сразу за воротами с ухмылявшимися стражниками с удивлением заметил валявшегося на дороге пьяного мужика из земледельцев, и заодно пехотинцев на время относительно регулярных тренировок, ближних приграничных операций и нечастых вражьих набегов. Когда проезжал мимо усадьбы сурового и благообразного старосты, у которого по утрам чинно собирались старейшины, то выбежавший внук хозяйственного администратора сказал, что его попросили зайти. Забежал. Офонарел. Еле ворочавший языком далеко ещё не старик, любивший пространно порассуждать о вреде пьянства, которого особо и не было в передовом форпосте царства, пьяно