Я в электроне, за дверью холодного тамбура,
еду,
рисую на стеклах серпы с молотками,
бабка в вагоне с пузатым мешком топинамбура,
по-моему,
ещё и с рулоном какой-то ткани.
С нею,
бурые губы застлав бородой,
пальтишко дрянное, куцые рукавицы,
ругает правительство и говорит про удой,
дед,
от мороза и беленькой краснолицый.
За ними —
пара, четверорукая, четвероногая,
роты столкнулись в решающей страстной схватке,
целуются —
всё им мало и всё им немного,
успеть долюбить друг друга до пересадки!
Дальше —
мамаша, кроет сынишку руганью,
интересно, чем провинился опять сорванец?
А рядом она, неохотно болтает с подругами,
лицо – алебастр,
в глазах – холодный свинец.
Носятся зайцы,
за ними проводники,
ковровой дорожкой рассыпали пачку «Зевы»,
а за окнами
желтых прожекторов кажут клыки,
чёрные дыры,
чёрного космоса зевы.
Землю грызёт желчно-жгучая желтизна,
чернотою изрезаны стволы белокожих берёз,
трудно немому голосистое знание знать,
суматоха вокруг и ирисковый анабиоз.
Я далеко,
я не брат
и не дядь,
и не зять,
я вроде плывущих мимо полей и казарм.
Как бы вам,
дорогие,
о виденном рассказать,
о том,
какая над вами нависла гроза?
В репродукторе запись тугая: «Речной вокзал»,
уходят мамаши
и бабки,
и кролики с зайцами.
Язык повернулся – и я рванулся назад,
а мне отвечают:
«Осторожно,
дверь закрывается»
Когда по наши пропащие души придут цунами,
будет небо над морем сизо, будто в СИЗО,
бахромою белёсой буруны побегут за нами,
оставляя на ткани моря тусклый узор.
С пеной у рта прогрохочут, что мы арестованы,
захохочут, сказав, что нам не сносить голов.
Но мы, у нас ведь сердца полны флогистона —
как жестянки консервов, расплавим цепи оков.
Босыми ногами по гальке сбежим от погонь,
и корсаров пойдём искать по затерянным пристаням,
гречневый/греческий в жилах у них огонь —
какая разница?! главное, чтобы расхристанные.
Таких и боятся щекастые морды в сале,
главное – чтобы стояли против попсы.
Когда поплывём под алыми парусами,
обмоткою опыта дрогнут густые усы.
Раскалится распятие мачты кровавым бинтом,
мачта обнимет небо корявыми реями.
И будут швартовы отданы, а потом
мы двинем без якорей, скорее, ведь нету времени!
С горя пойдут топиться пустые пирсы,
когда матросов Гольфстрим позовёт на шканцы.
Они