– Потрясающе, Херб, – сказал он. – Только не говори, что такое существует в реальности.
– Существует. Это знаменитая горная тропа на Хуашане, в Китае.
– Ты там был?
– Да.
Фрост не удивился. Херб был из тех, кто за почти семьдесят лет прожил десять жизней.
– А зачем нужно ходить по таким тропам? – спросил он.
– Буддист, наверное, ответил бы – чтобы достичь нирваны, – сказал Херб, – но если честно, я просто слегка обкурился.
Истон рассмеялся. Заляпанная краской фланелевая рубашка Херба так сильно пропиталась запахом марихуаны, что любой «забалдел» бы, просиди он рядом с художником некоторое время. У Херба была белая, похожая на пергамент кожа и темные глаза; в черные очки были вставлены крохотные увеличительные стекла для мелкой работы. Жилистый и высокий, он прихрамывал из-за того, что предпочитал писать, стоя на коленях. Шак лежал у художника на коленях и играл с разноцветными бусинами, которыми были украшены длинные седые волосы Херба.
Они дружили уже пятнадцать лет. Даже в таком плавильном котле, как Сан-Франциско, Херб оставался единственным в своем роде. Он знал всех. Хиппи. Рыбаков. Геев. Радикалов. Яппи. Технарей. В восьмидесятые он четыре срока просидел в городском совете, но, насколько помнил Фрост, все это время рисовал замысловатые пешеходные иллюзии в разных местах города. Его приглашали на «Вечернее шоу» и «Доброе утро, Америка» и сняли в десятке фильмов, где действие происходило в Сан-Франциско.
– Пару дней назад я закупался в фургончике у твоего брата, – сказал Херб, гладя Шака. – Похоже, дела у него идут неплохо.
– Это так. Дуэйну нравится его работа. Он рад, что сбежал из традиционных кухонь.
– А твои родители? Как они?
– Наслаждаются Аризоной. Купили мототележку для гольфа – ее вид меня дико шокирует.
– Ну а у меня слишком высокий порог шокирования, – хмыкнул Херб. – Ты говоришь с человеком, который однажды был оштрафован за езду на сигвее[6] по трассе сто один. А вообще тебе, наверное, без них одиноко.
– Я понимаю, почему они переехали, – сказал Фрост. – Слишком много воспоминаний.
Он подумал о Франческе Штейн и понял, что все в жизни сводится к воспоминаниям. Хорошее. Плохое. Реальное. Воображаемое. Собрать все вместе – и вот вам личность. Согласился бы кто-нибудь все это изменить? Интересно, спросил себя Истон, предпочли бы родители, если б смогли стереть из памяти ту ночь шестилетней давности? Ночь, когда он был вынужден сообщить им о Кейти…
– Так в чем дело, Фрост? – спросил Херб. – Обычно ты субботним утром держишься подальше от туристов. Как я понимаю, это означает, что тебе нужна моя помощь.
– Да, нужна, – ответил полицейский.
Он часто советовался с Хербом, так как у того имелись источники информации обо всех выдающихся людях города, а еще он был знаком с большей частью обитателей улиц. Художник вел ежедневный блог о