– Тогда сходится, – сказал Розеншток. – Отравление случилось пять или шесть часов назад, но это не более чем предположение.
Затем Пьеви еще захотел узнать, где его знакомый, доктор Тевено. Но на этот счет Розеншток таинственно замолчал.
– Он должен был нанести визит, срочный.
– Посещение больного? – не отставал любопытный О’Кей.
– Можно и так сказать, – сдержанно ответил Розеншток. – Кстати, у меня дела, вы должны меня извинить.
Казалось, он вскочил на одну из тех детских игрушек, которые называются самокатами, и скрылся из палаты на этом невидимом средстве передвижения.
Итак, теперь они сидели в какой-то забегаловке на одной из тех маленьких улочек в окрестностях Дворца правосудия, которые живут своей тихой жизнью, избавленные от современных веяний. Хозяином был француз, бывший шеф-повар, готовил он великолепно, лично покупал вино для своего заведения. О закусочной мало кто знал.
– Ваше здоровье! – сказал комиссар Пьеви и чокнулся со своим новым другом. О’Кей кивнул. Вино было славное. Потом они молча поели, и мне, к сожалению, не удастся описать, что было в меню. Потому что это были известные лишь рестораторам блюда, а поскольку первые находятся на грани исчезновения, то и смысла нет обращать на них внимание.
В низко расположенные окна стучал дождь, разразилась гроза, в маленьком помещении было темно, хозяин зажег свет, потом принес густой турецкий кофе в маленьких медных джезвах. После чего в комнате повисла тишина, пока Пьеви, наконец, не спросил:
– Так что?
– Свидетельские показания, – сказал О’Кей. – Торговка овощами Мальвида Туреттини, вдова, бездетная, открыла свою лавку в пять часов утра. Поскольку она живет наискосок от аптеки и Эльтестер уже давно ее интересовал, потому что принимал странных посетителей, каждое утро при открытии своего магазинчика она бросает взгляд на аптеку. Жалюзи были опущены, но сквозь щели пробивался свет, что ее удивило, потому как сейчас лето и в четыре утра уже светло. В половине шестого она выходит, чтобы привести в порядок раскладку овощей возле двери, и слышит шум в аптеке. В это время переулок почти безлюден, только на Рю-де-Каруж виднелась группа рабочих. Госпожа Туреттини больше ничего не может добавить. Ее сожитель, Гастон Файета, механик на автозаводе, когда накануне вечером, около десяти часов, шел из пивной, слышал пение за уже закрытыми ставнями аптеки. Он охарактеризовал шум как пение, а когда я спросил его, что он понимает под пением, народную песню или граммофонную пластинку, то он покачал головой: «Как если бы проходить мимо католической церкви, вот как звучало», – твердил он. Продавец газет Андре Гатино уже…
– Стоп! – воскликнул Пьеви, – у меня вопрос. Как получилось, что вы что-то знали о покушении на убийство? Вы как будто уже закончили свое предварительное расследование, когда мы обнаружили полуживого Эльтестера?
Тот поиграл серебряной цепочкой