Во-вторых, автор приведенной выше критической оценки полагает, что признаваемые им «тенденции развития создают для нас, процессуалистов, сложные теоретические и практические проблемы (курсив мой. – В.П.)».
Хочется задать ему закономерный вопрос: с каких пор необходимость научного осмысления очевидных тенденций развития социально-правового явления стала проблемой для ученых, призванных как раз изучать соответствующую сферу жизни общества? Думается, если такого рода обстоятельства и могут быть названы проблемой, то лишь в научном смысле – предмета исследования. И относится эта «проблема» к той немногочисленной категории, возникновению которых ученому впору радоваться.
Из приведенных выводов указанного автора охотно согласимся лишь с одним. Ставшее законодательной реальностью внедрение электронной формы закрепления процессуальной информации требует научно обоснованной модернизации (оптимизации) судебной процессуальной формы применительно к нуждам будущего электронного правосудия.
Работа в этом направлении представляется первостепенной задачей российской науки гражданского процесса и уже ведется34.
Приходя к аналогичному выводу, Л.А. Терехова констатирует: «Новые технологии заставят коренным образом изменить гражданское судопроизводство, пересмотреть некоторые традиционные процессуальные принципы. Фактически речь идет об изменении привычной и устоявшейся судебной процедуры и самой процессуальной формы, традиционно считавшейся универсальным инструментом для рассмотрения дел любых категорий (курсив мой. – В.П.)»35.
И наконец, в-третьих, полагаем возможным возразить П. Гиллесу следующим образом.
Как правильно отметил сам названный автор, внедрение электронно-коммуникационных технологий в национальную судопроизводственную деятельность уже сейчас без преувеличения может быть признано тенденцией, общераспространенной мировой законодательной практикой.
Очевидно,