Оттуда, из тени, он без спешки изучал Чаковцева – в этом не было сомнения.
– Лёва – наш местный ангел-хранитель, – пояснил Сташенко. – А это Блоха, моя бэк-вокалистка.
– Ты чурбан, – сказал Чаковцев Бобу, – даме представляют первой.
Очевидно юная, несмотря на вызывающий мэйкап, девушка была одета броско, но с несомненным, на любителя, вкусом. Она едва взглянула на него и тут же отвернулась, захлопнула длиннющие ресницы.
– Геннадий Сергеевич, – представился Чаковцев.
Боб захохотал:
– А ты и впрямь изменился, брат. Надо же, “Геннадий Сергеевич”…
– Блоха, – небрежно сказала девушка, едва раздвинув губы, протянула бледную руку. Чаковцев заметил тонкую вязь татуировки, теряющуюся под рукавом.
– Это сам великий Чаковцев, Блоха, – не унимался Боб, – по факту живой классик.
– Я знаю, кто он, – сказала Блоха и одарила Чаковцева улыбкой, такой же тонкой и ускользающей, как и тату.
О, эта последняя поросль лолит, они ранили его воображение особенно больно.
Чаковцев представил себе как и куда именно ведёт орнамент по руке – для первого знакомства, пожалуй, слишком отчетливо. Он кивнул Льву и тот моментально подхватил его чемодан – движением быстрым, но не услужливым, и зашагал к выходу.
Блоха протанцевала вслед на опасно свингующих каблуках. Боб придержал приятеля, выждал немного и спросил шепотом:
– Ну как?
Чаковцев ехидно посмотрел на его довольную рожу:
– Привлекут тебя, вот что, за совращение малолетних.
Сташенко расплылся:
– Я, Гена, паспорт посмотрел, я ж вроде как работодатель. И да, зависть – плохое чувство.
– Иди к черту, Боб. И почему Блоха? Прыгучая?
– Не-а.
Сташенко посмотрел по сторонам – не видит ли кто? – и отвернул ворот белоснежной сорочки.
– Еще вопросы есть?
– Нету, – вздохнул Чаковцев, разглядывая синяк на шее.
– А какой у неё голос, – закатил глаза Боб, – какой голос…
Чаковцев пытался уснуть. Он долго ворочался на тонком гостиничном матраце, и кровать под ним отзывалась протяжным скрипом на каждое телодвижение. Единственная гостиница Энска, безусловно, не слишком изменилась с советских времен, но беспокоило Чаковцева и не давало уснуть иное: за тонкой стенкой был номер Сташенко, и оттуда тоже доносился скрип. Ритмичный. Громкий. Давно.
Он накрыл голову подушкой.
“Не спит и уснуть не даёт
Засосной любовью пылкой
Соседка моя, что живёт
Между Бобиком и подстилкой”
К завтраку Чаковцев спустился рано, с ожидаемо больной головой. К его удивлению, Блоха уже сидела за столом – с видом на подмёрзшее узорчатое окошко – и тихонько помешивала чай. Проскользнуть мимо не вышло – девушка заметила его и поманила приглашающим жестом. Чаковцев, с тостами на подносе и газетой под мышкой, уселся напротив.
– Привет, – сказал он, чувствуя с досадой смущение в голосе.
– Привет.
Она